14:17 

cколько лет..

myspecialneeds
heaven beside you
Сколько лет я думал, что этой женщины больше нет в моей жизни... Даже если она где-то
близко, все равно - ее нет.
Что ее вообще больше нет на свете, что она живет очень далеко, что она никогда не была
так уж хороша, что она осталась в прошлом. В том прошлом, когда я был юным романтиком и
верил, что любовь - это навсегда, а моя любовь к ней сильнее всего на свете. Верил в весь этот
вздор.

Мне было двадцать шесть лет, и я стоял на перроне вокзала. Я не понимал, почему она так
плачет. Я обнимал ее, уткнувшись лицом в шею. Я думал, она горюет, потому что я уезжаю, и
не может этого скрыть. Только через несколько недель, в течение которых, наплевав на
гордость, я, как побирушка, донимал ее телефонными звонками и размазывал сопли в
длиннющих письмах, я все понял.
Понял, что в тот день она дала слабину, потому что знала, что смотрит мне в лицо в
последний раз, и плакала надо мной, над моей содранной шкурой. И что этот трофей не
доставил ей удовольствия.
Много месяцев я на все натыкался.
Я ничего вокруг себя не замечал и на все натыкался. Чем больнее мне было, тем чаще
натыкался.
Я был типичным отвергнутым влюбленным: все те пустые дни я усиленно делал вид,
будто ничего не произошло. Вставал по утрам, вкалывал до отупения, ел, не ощущая вкуса еды,
пил пиво с сослуживцами и даже отважно подтрунивал над братьями, в то время как любой из
них мог одним словом выбить меня из колеи.
Но я вру. Какое, к черту, мужество - дурь это была: я ведь верил, что она вернется.
Правда, верил.

Тогда я еще не знал, что на перроне вокзала воскресным вечером разбилось мое сердце. Я
не находил выхода и натыкался на все подряд.
Прошли годы, но время меня не лечило. В иные дни я ловил себя на мысли: "Надо же!...
Странно... Кажется, вчера я ни разу не подумал о ней..." И вместо того чтобы радоваться,
недоумевал: как же мне удалось прожить целый день, не думая о ней? Ее имя постоянно
всплывало в памяти. И два-три очень отчетливых воспоминания. Всегда одни и те же.
Это правда.
Я спускал ноги с кровати по утрам, ел, умывался, одевался и шел на работу.
Порой я даже с кем-то встречался и видел обнаженное девичье тело. Случалось. Но без
нежности.
Эмоций - ноль.

А потом мне наконец повезло. Как раз тогда, когда было уже абсолютно все равно.
Мне встретилась другая женщина. Женщина, совсем не похожая на ту, влюбилась в меня,
женщина с другим именем, и она решила сделать из меня человека. Не спрашивая разрешения,
она вернула меня к жизни и меньше чем через год после нашего первого поцелуя, случившегося
в лифте во время какого-то конгресса, стала моей женой.
О такой женщине я и мечтать не мог. Честно говоря, просто боялся. Я больше никому не
верил и, наверное, часто обижал ее. Я ласкал ее живот, думая не о ней. Приподнимал волосы на
затылке и искал там другой запах. Она ни разу мне ничего не сказала. Она знала, что моя
призрачная жизнь долго не протянет. Из-за ее смеха, из-за ее тела, из-за всей этой простой и
бескорыстной любви, которой она щедро меня одаривала. Она оказалась права. Моя призрачная
жизнь кончилась, и я зажил счастливо.

Она сейчас здесь, в соседней комнате. Она спит.

В профессиональном плане я достиг большего, чем мог себе представить. Вы скажете, что
"терпение и труд все перетрут", что я "оказался в нужном месте в нужное время", что сумел
принять необходимые решения, что... не знаю.
Как бы то ни было, удивленные и недоверчивые взгляды моих бывших сокурсников
означают, что ничего подобного они от меня не ожидали: красивая жена, красивая визитная
карточка и рубашки, сшитые на заказ... а ведь начинал практически на пустом месте.
В свое время я считался парнем, у которого одни девушки на уме, то есть, в общем-то...
одна девушка; который на лекциях строчит ей без устали письма, а на террасах кафе не
заглядывается ни на ножки, ни на грудки, ни на глазки, ни на что другое. Который каждую
пятницу мчится на первый парижский поезд и возвращается в понедельник утром печальный, с
темными кругами под глазами, проклиная расстояния и усердных контролеров. Да, для них я
был скорее Арлекином, чем плейбоем, что верно, то верно.
Я так любил ее, что мне было не до занятий, и вот из-за того-то, что я запустил учебу, да и
вообще ни о чем всерьез не думал, она меня и бросила. Наверное, решила, что будущее
слишком... туманно с таким парнем, как я.
Глядя сегодня на выписки с моих банковских счетов, я убеждаюсь, что жизнь любит
шутить-с нами шутки.

Итак, я жил-поживал и добра наживал.
Разумеется, нам - вдвоем с женой или с друзьями - случалось, улыбаясь, вспоминать
студенческие годы, фильмы и книги, повлиявшие на нас, и наши юношеские увлечения - давно
позабытые лица, оставшиеся далеко в прошлом и случайно всплывавшие из глубин памяти. И
цены в кафе, и тому подобное... Эту часть нашей жизни мы положили на полку. И иногда
хвалились ею, показывая. Но я никогда не тосковал. Чего нет, того нет.

Помню, было время, когда я каждый день проезжал мимо дорожного указателя с
названием города, в котором, насколько мне было известно, она все еще живет.
Каждое утро по пути на работу и каждый вечер по пути домой я поглядывал на этот
указатель. Только поглядывал - и все. Ни разу не свернул. Подумывал об этом, не скрою, но
даже мысль о том, чтобы включить поворотник, казалась равноценной плевку в лицо моей
жене.
Но поглядывать я поглядывал, это правда.
А потом я сменил работу. И больше никакого указателя.

Но были всегда и другие причины, другие поводы. Всегда. Сколько раз на улице я
оборачивался с замиранием сердца, потому что мне почудился мелькнувший силуэт,
похожий... голос, похожий... волосы, похожие...
Сколько раз!

Я считал, что забыл ее, но стоило мне оказаться в одиночестве в более или менее тихом
месте, как она приходила, и я ничего не мог поделать.
Как-то на террасе ресторана, с полгода назад, даже меньше, когда клиент, которого я
пригласил, так и не пришел, я сам вызвал ее из моей памяти. Я расстегнул воротничок и послал
официанта за пачкой сигарет. Крепких, горьковатых сигарет, которые курил тогда. Я вытянул
ноги и попросил не убирать второй прибор. Заказал хорошего вина, кажется, "Грюо-Лароз"...
Сидел, курил, сощурив глаза и наслаждаясь солнечным лучиком, смотрел, как она идет ко мне.
Смотрел и не мог насмотреться. И все это время думал о ней, о том, что мы делали, когда
были вместе и спали в одной постели.

Никогда я не задавался вопросом, люблю ли я ее до сих пор, не пытался сформулировать,
какие чувства к ней испытываю. Это было ни к чему. Но я любил эти свидания со своей
памятью, когда оставался один. Я должен это сказать, потому что это правда.
На мое счастье, я при моем образе жизни не так уж часто остаюсь один. Разве что
какой-нибудь болван-клиент забудет о встрече или же мне случится ехать ночью одному в
машине и при этом никуда не спешить. То есть практически никогда.

Даже если бы мне и захотелось вдруг поддаться минутной хандре и поиграть в
ностальгию и вроде бы шутки ради отыскать, к примеру, ее номер в телефонном справочнике
или сделать еще какую-нибудь подобную глупость, теперь я знаю, что это невозможно, потому
что в последние годы я застрахован от безумств. Да так, что надежнее не бывает: детьми.
На моих детях я просто помешан. У меня их трое; старшая дочь, семилетняя Мари, вторая,
Жозефина, которой скоро четыре, и младшенький, Иван - ему нет еще и двух лет. Между
прочим, это я вымолил у жены третьего ребенка, она, помнится, говорила, что устала, что будет
тяжело, но я так люблю малышей, их лепет и мокрые поцелуи... "Ну пожалуйста, - умолял
я, - роди мне еще ребенка". Она упиралась недолго, и уже за одно это я дорожу ею больше
всех на свете, ближе нее у меня никого нет и не будет. Даже если я и не избавлюсь никогда от
одной тени из моего прошлого.

Мои дети - лучшее, что есть у меня в жизни.
Какой-то давний роман в сравнении с этим ничего не значит. Ровным счетом ничего.

* * *

Вот так примерно я и жил, пока на прошлой неделе она не произнесла свое имя в
телефонную трубку:
- Это Элена.
- Элена?
- Я не вовремя?
Я сидел с сынишкой на коленях, он тянулся к трубке и пищал.
- Мм...
- Это твой ребенок?
- Да.
- Сколько ему?
- ...Зачем ты мне позвонила?
- Сколько ему?
- Год и восемь месяцев.
- Я позвонила, потому что хочу с тобой увидеться.
- Ты хочешь увидеться?
- Да.
- Что за ерунда, что все это значит?
- ...
- Ты что, просто так взяла и позвонила? Подумала; как он там?... Надо бы увидеться...
- Почти что так.
- Почему?... Я хочу сказать, почему сейчас?... Прошло столько...
- Двенадцать лет. Прошло двенадцать лет.
- Да. И в чем же дело?... Что произошло? Ты проснулась? Чего ты хочешь? Хочешь
знать, сколько лет моим детям, или остались ли у меня на голове волосы, или... или
посмотреть, как на меня подействует твой звонок, или... или просто поболтать о старых добрых
временах?
- Послушай, я не думала, что ты это так воспримешь, я вешаю трубку. Мне очень жаль.
Я...
- Как ты узнала мой телефон?
- У твоего отца.
- Что?
- Позвонила твоему отцу и спросила твой номер, вот и все.
- Он тебя вспомнил?
- Нет. То есть... я не назвалась.

Я спустил сынишку с колен, и он ушел к сестрам в детскую. Жены дома не было.
- Подожди минутку... Мари! Надень ему пинетки, ладно?...Алло! Ты здесь?
- Да.
- Ну?
- Что - ну?
- Ты хочешь увидеться?
- Да. Так... Посидеть где-нибудь или прогуляться...
- Зачем? К чему все это?
- Просто хочу тебя увидеть. Поговорить с тобой немножко.
- Элена?
- Да.
- Почему ты это делаешь?
- Почему?
- Да, почему ты мне позвонила? Почему так поздно? Почему именно сейчас? Тебе даже
не пришло в голову, что у меня могут быть проблемы по твоей милости... Ты набираешь мой
номер и...
- Послушай, Пьер. Я скоро умру.
- ...
- Я позвонила тебе сейчас, потому что я скоро умру. Не знаю точно когда, но осталось
недолго.
Я отставил трубку от уха, глубоко вдохнул и попытался встать, но не смог.
- Это неправда.
- Правда.
- Что с тобой?
- О... долго объяснять. С кровью что-то... в общем, я уже сама толком не знаю что,
запуталась в диагнозах... говорят, какая-то редкая штука.
Я спросил ее:
- Ты уверена?
- Ты что? Что ты несешь? Думаешь, я сочинила слезливую мелодраму, чтобы иметь
повод позвонить тебе?
- Извини.
- Ничего.
- Может быть, врачи ошибаются?
- Да... Может быть. Хотя... не думаю.
- Как это могло случиться?
- Не знаю.
- Тебе плохо?
- Да так...
- Тебе плохо?
- Да, есть немного.
- Ты хочешь увидеть меня в последний раз?
- Да. Можно так сказать.
- ...
- ...
- Не боишься разочароваться? Может, лучше помнить меня... прежним?
- Молодым и красивым?
Я понял, что она улыбается.
- Вот именно. Молодым и красивым, без единого седого волоса...
- У тебя седые волосы?
- Да, кажется, целых пять.
- А! Ну, это ничего, а то я испугалась! Ты прав. Не знаю, насколько это хорошая мысль,
но я давно об этом думала... и поняла, что мне и правда было бы приятно... А мне в последнее
время мало что приятно... так что я... я позвонила тебе.
- И как давно ты об этом думала?
- Двенадцать лет! Да нет... Шучу. Я думала об этом несколько месяцев. С тех пор как в
последний раз вышла из больницы, если быть точной.
- Значит, ты хочешь меня увидеть?
- Да.
- Когда?
- Когда хочешь. Когда сможешь.
- Где ты живешь?
- Все там же. В ста километрах от тебя, насколько я помню.
- Элена...
- Что?
- Нет, ничего.
- Ты прав. Ничего. Так сложилось. Это жизнь, и я позвонила тебе не для того, чтобы
копаться в прошлом или рассуждать о том, что было бы, если бы... Я... Я позвонила потому,
что мне хочется еще раз увидеть твое лицо. Вот и все. Знаешь, как люди возвращаются в
городок, где прошло их детство, или в родительский дом... или еще куда-то, где произошло
нечто значительное в их жизни.
- Вроде как паломничество, понятно.
Я вдруг понял, что голос у меня изменился.
- Вот именно. Паломничество. Представь, что твое лицо - это то, что много значило в
моей жизни.
- Паломничество - это всегда грустно.
- Откуда ты знаешь? У тебя что, есть опыт?
- Нет. Хотя да. В Лурд...
- А, ну да, ясно... как же, Лурд, конечно...
Она изо всех сил старалась сохранять насмешливый тон.

Я слышал, как малыши сцепились в детской, и мне совершенно не хотелось больше
разговаривать. Не терпелось повесить трубку. Наконец я выдавил из себя:
- Когда?
- Как скажешь.
- Завтра?
- Если хочешь.
- Где?
- Где-нибудь на полпути между нашими городами. В Сюлли, например...
- Ты можешь водить машину?
- Да. Я могу водить машину.
- А что там есть, в Сюлли?
- Да ничего особенного, наверное... посмотрим. Проще всего встретиться у мэрии...
- В обед?
- Ох, нет. Есть со мной не очень-то весело... - Она опять вымученно рассмеялась.
-...Лучше после обеда.

* * *

Он не смог заснуть в эту ночь. Смотрел в потолок широко открытыми глазами. Только бы
они остались сухими. Только бы не заплакать.
Нет, не из-за жены. Он боялся другого, боялся, что заплачет о конце своей потаенной
жизни, а не о конце этой женщины. Он знал, что если заплачет, то уже не остановится.
Нельзя открывать шлюзы. Ни в коем случае. Ведь уже столько лет он гордится собой и не
приемлет слабости в людях. В других. В тех, что сами не знают, чего хотят, и вязнут в своих
комплексах.
Столько лет он, дурак, с нежностью оглядывается на свою молодость. Столько лет думает
о ней с притворно-снисходительной улыбкой и делает вид, будто что-то понял. Хотя ни черта
он не понял.
Он прекрасно знает, что любил только ее и только ею был любим. Что она - его
единственная любовь, и с этим ничего не поделаешь. Что она выбросила его из своей жизни,
как ненужный хлам. Что ни разу потом она не протянула ему руки, не написала ни слова ради
того, чтобы помочь ему оправиться от удара. Чтобы признаться, что не такая уж она
замечательная. Что он заблуждался на ее счет. Что он лучше нее. Или что она совершила
величайшую в своей жизни ошибку и втайне жалеет об этом. Он знал, как она горда. Так и не
сказала, что все эти двенадцать лет тоже мучилась, а вот теперь скоро умрет.

Он изо всех сил сдерживал слезы, и в голову лезло невесть что. Вот именно. Невесть что.
Жена, повернувшись на бок, во сне положила руку ему на живот, и он тут же разозлился на себя
за все эти бредни. Ну и что, что он любил другую и был любим, ну и что? Он смотрит на лицо
спящей жены, берет ее руку и целует. Она улыбается, не просыпаясь.
Нет, грех ему жаловаться. И нечего лгать себе. Страсть, романтика - все хорошо в свое
время. Но с этим покончено, так-то вот. И вообще, завтра после обеда не очень удобно, завтра
встреча с партнерами из "Сигмы-2". Придется отправить вместо себя Маршерона, а не хотелось
бы, потому что этот Маршерон...
Он не смог заснуть в эту ночь. Он думал о массе вещей.
Так он мог бы объяснить свою бессонницу; вот только вокруг все как-то потускнело,
ничего не видно, и он, как всегда, когда ему больно, снова на все натыкается.

* * *

Она тоже не смогла заснуть в эту ночь, но она привыкла. Она теперь почти не спит.
Потому что недостаточно утомляется днем. Это врач так говорит. Ее сыновья у своего отца, и
она ничего не делает, только плачет.
Плачет. Плачет. Плачет.
Она не сдерживается, дает себе волю, она хочет выплакать себя всю. Наплевать, скоро
будет легче, пора уже, пусть врач сколько угодно говорит, что она не утомляется, ни черта он
не понимает - в своем стерильном халатике, со своими замысловатыми словечками. На самом
же деле она до смерти устала. До смерти.
Она плачет, потому что наконец позвонила Пьеру. Она всегда находила возможность
узнать его телефон и, бывало, набирала десять цифр, отделявших ее от него, слышала его голос
и сразу вешала трубку. А однажды она даже следила за ним целый день, потому что ей хотелось
знать, какой у него дом, какая машина, где он работает, как одевается, какое у него настроение.
И за его женой следила тоже. Пришлось признать, что та красивая, веселая и у них есть дети.

Она плачет, потому что сегодня ее сердце снова забилось, а она уже давно не верила, что
это возможно. Жизнь обошлась с ней куда более сурово, чем можно было ожидать. Она узнала,
что такое одиночество. Она думала, что теперь слишком поздно, чтобы что-нибудь чувствовать,
что все растрачено. Особенно с тех пор, как они вдруг засуетились - после обычного анализа
крови, когда она просто показалась врачу, ничего особенного, неважно себя чувствовала. Всем,
от рядовых докторов до медицинских светил, было что сказать о ее болезни, но практически
нечего о том, как ей помочь.

У нее столько причин плакать, что даже думать об этом не хочется. В этих слезах вся ее
жизнь. И чтобы не стало совсем худо, она говорит себе, что плачет просто потому, что хочется
поплакать, вот и все.

* * *

Она уже ждала, когда я подошел, и улыбнулась мне. Сказала: "Кажется, впервые я не
заставляю тебя ждать, вот видишь, никогда не надо терять надежду", - а я ответил, что и не
терял.
Мы не поцеловались. Я сказал ей: "Ты совсем не изменилась". Прозвучало глупо, но я
действительно так думал, мне только показалось, что она стала еще красивее. Очень бледная, и
видны все голубые жилки вокруг глаз, на веках и на висках. Она похудела, и лицо стало
тоньше, чем раньше. Она выглядела более сдержанной по сравнению с той, живой как ртуть,
которую я помнил. Она не отрываясь смотрела на меня. Хотела, чтобы я говорил, хотела, чтобы
я помолчал, И все время улыбалась мне. Ей хотелось смотреть на меня, а я маялся, не зная, куда
девать руки, не зная, можно ли закурить или дотронуться до ее пальцев.

Городишко оказался настоящей дырой. Мы прошлись немного, до сквера.
Мы рассказывали друг другу, как жили все эти годы. Довольно сбивчиво. О многом
молчали. Она задумывалась, подбирая слова. Потом вдруг спросила меня, в чем разница между
разбродом и шатанием. Я не знал. Она махнула рукой: ладно, не важно. И сказала, что от всего
этого стала то ли желчной, то ли жесткой, во всяком случае, совсем не такой, какой была
раньше.

О ее болезни мы почти не упоминали - только один раз, когда она заговорила о своих
детях и сказала, что это не жизнь для них. Не так давно она хотела сварить им вермишель, но
даже этого не смогла сделать, потому что кастрюля с водой оказалась неподъемной. И вообще,
это не жизнь. Слишком много горя.
Она заставила меня рассказать о жене, о детях, о работе. Даже о Маршероне. Ей все
хотелось знать, но я прекрасно видел, что она меня почти не слушает.

Мы сели на облупленную скамейку у фонтана, который не работал, по всей видимости, с
самого дня открытия. Неприглядная картина. Унылая и неприглядная. Стало сыро, и мы
ежились, пытаясь согреться.
Наконец она встала, сказала, что ей пора.

Она сказала: "У меня к тебе одна просьба, всего одна. Мне бы хотелось почувствовать
тебя". Я ничего не ответил, и тогда она призналась, что все эти годы мечтала почувствовать
меня, вдохнуть мой запах. Я держал руки глубоко в карманах плаща, потому что иначе я бы...
Она зашла мне за спину и наклонилась к моим волосам. Она так и стояла, а я чувствовал
себя хуже некуда. Потом ее нос ткнулся в ямку моего затылка, прошелся вокруг головы,
медленно, не спеша, а потом она скользнула ниже, вдоль шеи, к воротничку рубашки. Она
вдыхала, а руки тоже держала за спиной. А потом она развязала на мне галстук и расстегнула
две верхние пуговицы рубашки, и я почувствовал, как кончик ее носа холодит мне кожу над
ключицами, и я... я...
Я, кажется, дернулся. Она выпрямилась за моей спиной и положила обе ладони мне на
плечи. И сказала: "Я сейчас уйду. Пожалуйста, не двигайся и не оборачивайся. Очень тебя
прошу. Очень".
Я не двинулся с места. Я и сам не хотел оборачиваться: не хватало только, чтобы она
увидела мои распухшие глаза и перекошенную физиономию.
Я сидел довольно долго, потом встал и пошел к своей машине.
(с)

@темы: ©

URL
Комментарии
2009-04-04 в 22:46 

...я не смеюсь, мне рот разорвало.
откуда это?

2009-07-13 в 16:27 

“If a towel drops to the floor, so should your eyes.”
ваше?
очень тонко это - о людях, которые на всю жизнь в голове.

2011-01-20 в 02:03 

Shy)
Замечательный рассказ)уже читала его когда-то давно.а сейчас с удовольствием перечитала еще раз.

     

запредельно.

главная